Негероическая война Женьки: от одесского мая 2014-го до полномасштабки и посудомойки в резервной роте

Это случилось в первые дни полномасштабки. Тогда спешно вывозили из воинских частей, оказавшихся на пути оккупантов, боеприпасы. Цинки с патронами и ящики с минами. Автоматы в масле.

Древний «Урал» ревел на ухабах и несся, разбрасывая грязь. Женьку и другого бойца в кузове нещадно подбрасывало, только успевали материться и хвататься за расползающиеся ящики.

Тогда пароль на дорогах меняли в 24:00. Не успели до полуночи — пароль сменили. И все. Запросто могли свои же вальнуть. Нервы у всех ни к черту. Вот и спешили.

Один из тяжеленных ящиков соскочил и углом прямо Женьке в коленную чашечку.

Он только заругался. А уже потом почувствовал. Через пару дней. Ух, бля! Мазью намазал колено — прошло. Потом снова заболело.

Мениск ходил, колено клинило. На МРТ. Врач тронул тут и там. Снимки посмотрел:

— Оперировать надо.

Прооперировали. Дали отпуск. Спросили: «В СЗЧ не уйдешь?» А он только зубами скрипнул. Доброволец же.

И уже нельзя резко бежать, нельзя прыгать, нельзя приседать, нельзя таскать тяжести. Закончился штурмовик Евгений Шинкаренко — доброволец Вооруженных сил Украины. Начиналась другая жизнь.

Солдат Шинкаренко уже два года в резервной роте, во взводе материального обеспечения.

- Это типа принеси-подай, иди на…й — не мешай, — рассказывает он. - Туда всех раненых скидывают и мы еб…м за военную минималку, 20500 грн. Хуже только выведение по за штат, там оставляют без премии с какими-то копейками.

Про его «ратный подвиг» точно никто не напишет. Но он пишет сам — в социальных сетях. Уже третий год тянет отупляющую, изматывающую службу. Злой и саркастичный. Он как натянутая струна. Его читают и лайкают — армейское руководство и штурмовики. Те, кто стояли с ним в наряде по посудомойке, запомнили умного и язвительного одессита.

Нам показалось, что его история и его рассуждения, пусть спорные, но откровенные и идущие от души, заслуживают того, чтобы о них узнали. А соглашаться или нет с ним — это уже дело ваше.

«КАСТРЮЛЕГОЛОВЫЙ ПАЛАЧ ОДЕССКОЙ ХАТЫНИ»

Он любил Одессу. Во всех патриотичных движухах участвовал. Убирал казацкое кладбище. Стихи писал — об Одессе, о свободе, о любви. При этом презрительно относится к одесситам, козырящим своим пятым поколением. Говорит о таких: «Графиня из-под коровьего хвоста!»

Женька любил Булгакова и Высоцкого, слушал Цоя, но считает, что от московитского наследия нужно было избавляться уже давно: «Сейчас это выглядит как лечение застарелого триппера».

— А тем, кто страдает по Пушкину, — говорит Женька, — Вот вам фото Бахмута. Это сделали те, кто учил уго стихи.

«Харьковские партизаны», ФСБшная организация, опубликовала «Список исполнителей убийств в Одессе 2 мая.». Там знакомые мне фамилии: Ира Медушевская, есть и Форостяк, и тут же он — Евгений Шинкаренко.

В этом «расстрельном списке» указан его адрес на Таирова.

— Я там не жил. Там брат мой жил. Он, конечно, был не в восторге, когда его адрес написали, — Женька смеется.

Когда 2 мая все закрутилось-завертелось, он у бабушки в селе был. Бегом на автобус. Приехал, вещи в камеру хранения закинул. И к Дому Профсоюзов.

А там все догорает. Он на адреналине и сказал пару слов о «сепарах», вычурно так:

— Разве это трагедия, что 48 еб…в зажарили сами себя? Их изрыгнула преисподняя на нашу бедную землю, и ценой жизни двух истинных сыновей Украины зло удалось загнать в этот саркофаг, где они успешно сами себя утилизировали. Трагедия еще и в том, что утилизированы не все.

Ну и сказал. И угодил в «кастрюлеголовые палачи».

ДЕНЬ СУРКА

Встает в пять утра. Потому как в шесть уже завтрак.

Вжик-вжик. Ершик ездит по посуде. Мойка — отдельный маленький домик: пусть там щелей куча, дует, сквозит, но имеется буржуйка.

— И вот я встал, отмыл завтрак и иду отдохнуть. — описывает Женька свою пропахшую сухофруктами и тушенкой службу. — У меня есть пару часов, когда я все вымыл и могу кинуть кости, чуть-чуть поспать, Покемарил, потом пришел — мне уже повара накидали кучу срани немытой. Они же готовят жрать на тысячу человек.

Вжик-вжик. На посудомойку дают одного бойца в наряд. Женька отправляет его на нарезку овощей.

Обед — это час пик.

Вжик-вжик-вжик…

В американской и израильской армиях на больших базах есть посудомоечные машины. Если в поле или на боевых позициях — там сухпай или одноразовые тарелки. У нас, понятное дело, никаких машин нет.

Начальство сподобилось: в учебке тоже появилась одноразовая посуда вместо алюминиевых тарелок, с которых было очень тяжело смывать жир. Теперь морока с подносами.

— Кормят-то хорошо? — спрашиваю я.

— Берут первое и второе берут. А вот ты такое уебище, как узвар, пил? Его никто не допивает. Его по-любому мыть. Выливать. Много отходов. Иногда выбрасываем множество хороших сосисок.

Женька даже селфится возле «сосисочной» ямы.

Отмыл обед — опять есть перерыв, можно полежать.

Ужин.

Вжик-вжик…

— После ужина все домыл и уже иду, как я говорю, сексом с женой заниматься по телефону. Я получаю 20 тысяч гривен в месяц. И так два года. Не знаю, когда перестану мыть подносы и кружки, рубить дрова, тягать тяжести. Пять лет? Десять лет? Это какой-то е…чий день сурка.

ИНОСТРАНЦЫ

Один солдат из наряда, которого дали на кухню в помощь, стоял в одиночестве, в то время как его товарищи ушли на обед. Он привлек внимание тем, что озирался вокруг широко раскрытыми глазами. Женька описывает это так: «Словно девственник-пуританин, случайно попавший на оргию».

— Друже, ты уже поел? — спросил он солдата.

Солдат что-то промычал. Женя посмотрел на его форму, туда, где фамилия (или позывной), а там латинскими буквами Frimark.

— What is your name? — спросил он солдата.

— Януш, Януш Фримарк.

— Откуда ты, Януш? — продолжил допрос по-английски.

— Из Швейцарии.

— Почему, когда твои товарищи едят, ты не ешь? Ты не хочешь есть, Януш? — Женька применил весь свой запас английского, почерпнутый из школы.

— Очень хочу есть.

Через минуту напарник Жени с позывным Дед вел Януша с подносом на мойку.

Они посадили Януша на сосновый пень, из подноса и ящика для чашек сделали что-то вроде стола.

— Садись, ешь, — сказали швейцарцу.

Он немного смутился от того, что ему уделили столько внимания, и неловко проборомотал:

— Вы посадили меня есть как короля.

Немного осмелев, уплетая украинский борщ, Януш поинтересовался, сколько лет сослуживцам.

— Мне 48, — рассказывал по-английски Дед, — а Жеке, моему напарнику, 45.

Шинкаренко посмотрел на детское лицо Януша и спросил:

— Ну а тебе сколько лет?

— 21.

Тогда Женька, воспользовавшись гугл-переводчиком, написал в телефоне:

«Если ты хочешь здесь выжить, ты должен научиться находить еду, по крайней мере тогда, когда твои товарищи с легкостью это делают. Если бы я был твоим отцом, я никогда не пустил бы тебя сюда, на этот мясокомбинат».

— А отец, он жив? — спросил вслух.

— Жив, — ответил Януш, — Но он со мной не общается.

— Я благодарен тебе, что ты здесь, Януш, но ты слишком молодой для всего этого.

Женьке стало совсем не весело, и он вышел из кухни.

Через несколько минут он услышал хохот Деда — уже не голодный Януш развлекал старшего напарника знанием украинско-русских матюков.

- А мне было не очень смешно, потому что я увидел настоящего ребенка, сироту, который какого-то хрена оказался там, где ему не место, — признается Женя. — Сегодня был еще афроукраинец или афроамериканец, непонятно. Есть и австралийцы. Недавно общался со Свеном, 33 года, из Амстердама.

Он сказал Свену, что рад видеть его, но какого хрена он тут?

- Свен рассказал, что работал с украинками, женщинами — я так понял, беженками, — которые получали трагические новости. И он был так этим поражен, что не смог остаться в стороне.

Один поляк, который уже давно воюет, сказал, что до войны работал с украинцами, и они ему как родные.

- А мне кажется, что это просто люди войны. В любом случае, я рад, что такие есть. Сегодня американские добровольцы, которые проходят базовую военную подготовку в нашем лагере, сказали мне спасибо, когда я накладывал им еду. Я ответил : «Спасибо, что вы здесь».

ЩЕНЯТА И ЗАРПЛАТА

Щенят принесла гулящая сучка. И бросила их на Женьку, а сама урулила на блядки, отказалась кормить.

Жека возится с большеголовыми, скулящими комками: им тоже холодно. Солдатская кухня не даст им умереть с голоду, но мороз? Если мороз их не убьет — они выживут. Если… А я, зная прогноз, не уверен, что они выживут.

Но это армия. Это такое место, где мало пространства для сентиментов. Естественный отбор в действии.

Постелив щенятам тряпки, Женька пишет в социальные сети:

«Премия нашим героям на самом передке — 100 тысяч гривен, но только за дни, когда ты реально рубишься. Считают очень тщательно: два дня на боевых, в самом аду, потом отдыхаешь в тылу, дадут в итоге 6 тысяч к зарплате. Зарплата наших медиков, которые оперируют раненых под обстрелами, — чуть больше 20 тысяч. Зарплата наших энергетиков, которые под ракетными ударами чинят линии электроснабжения, — около 25 тысяч гривен. А это судья Верховного суда Украины — Сергей Бурлаков.

И он ежемесячно получает более 300 ТЫСЯЧ ГРИВЕН».

Круто. Не так ли?

Он уже давно перестал искать во всех этих историях ту самую мифическую Справедливость.

Потому что ее нет. От слова совсем.

Мечтает о том, что когда-нибудь настанет тот день, когда пропасть между ними и нами станет немного меньше.

Ведь мечтать — не запрещено.

СЗЧШНИКИ И ГЕРОИ

Учебка стоит впритирку к сосновому лесу. Лес примиряет с действительностью. Правда, не так давно начальство приказало строить забор и обтягивать самих себя колючкой. Чтобы не было искушений удрать. Очень много СЗЧшников.

Раньше Женька ходил в лес собирать грибы. Там грохотало все. Тренировались в стрельбе будущие десантники. Пули шуршали между сосен. Иной раз, говорит Жека, можно было «словить обосратушки». Теперь в лес — зась. Проволока. И забор.

— Чувствую себя зеком. Скажете, какой же я зек? К жене же пускают разок в сезон! Так и к зекам жен тоже пускают!

Новобранцы идут и идут чередой. Если летом кормили 500–600 человек в месяц, сейчас — 1200. Именно поэтому на мойке каждый день помогают примерно четверо солдат.

— Всех, всех без исключения поймало ТЦК, — говорит Женька. — Их поймали солдаты в форме Вооруженных сил, и они — те, кто помогает мне, тоже в форме — ненавидят тех, кто их поймал, и рассказывают об этом. Но они еще и бегают в СЗЧ постоянно, почти каждый день, и это привело к тому, что теперь мы окружены военной полицией. И проволокой. Если раньше я мог в выходной получить увольнение, поесть пельменей в местной тошниловке, то теперь — х…й.

«А вы тут давно?» — спрашивают «забусяренные» меня. — »С первого дня войны я в этом кооперативе, — отвечаю. — А вас, парни, можно сразу в разведчики». — »Почему вы так думаете?» — «У меня бы крышу сорвало столько прятаться от ТЦК. Вы в женскую одежду не переодевались?»

Тем не менее, признается он, от них не фонит страхом. Они просто немотивированные.

Я спрашиваю Женьку, чтобы он с вершины своего опыта сказал. Вот у нас на Дерибасовской стоял Дед Мороз. Мы про его приключения писали тут и тут.

Так вот, выносил мусор — и его забрали. В дороге еще бока помяли. А ему 55 лет. Что с такими людьми происходит? Какой самый старший по возрасту?

Женька отвечает:

— Мы служили с мужиком — 56 лет. Если он наплачется кому-то, если он очень больной, то могут в ТЦК взять.

Женька искренне не понимает своего знакомого, который гордится тем, что он ТЦКшник.

— Чем мы, бл…ь, отличаемся от этих п…ров? Вот чем? Каличных очень много «бусярят». Я одного как увидел, говорю ему: тебя же, если хоронить, то только в треугольном гробу! Такой он горбатый! И его — в десантники!

— Пошел бы ты служить в ТЦК? Ведь тебе с ногой поблажки какие-то должны дать.

— Это, знаешь, называется вы…ать себя в душу.

ГЕРОИ ПОНЕВОЛЕ

Недаром в 1941-м был миллион красноармейцев, бросивших оружие. Усатого Кобу (Сталина) далеко не все любили. За СССР умирать не все рвались. Но нацисты стали зверствовать. Сжигать. Расстреливать. Угонять в лагеря. Как зверствовали россияне в захваченном Херсоне. О том, как невозможно спокойно жить при оккупантах, мы писали здесь.

И даже те, кто был нейтрален, восстали. У них появилось желание отомстить. Лють и ярость сжигали их. Как у отца, который вышел в булочную, а в это время ракета попала в квартиру и убила всю семью. Он взял и пошел в военкомат.

Женька говорит с грустью:

— Для меня герои — это те, кто остановили чуму с севера в 22–23 году. Ибо какими бы ни были наши власти, те еще хуже. Ну и те, кто продолжают, но их мало уже осталось.

— А с «забусяренного» может получиться герой?

— И такое даже случалось. Опять же, что вкладывать в этот термин. Хороший солдат, но не мотивированный. В ту войну тоже мобилизация была принудительная, и я уверен, что большинство не орало: «За Родину! За Сталина!» Но и Солженицын воевал. И хорошо воевал. Пока его не закрыли.

Почти все герои погибли. Навряд ли кто-то вскочит с автоматом, голый по пояс, как Рэмбо, и будет поливать врагов очередью из пулемета. А были и такие — у нас и статьи о них писали. Пришло время тех, кто был осторожен. Не лез на рожон. Да что уж там. Скажем правду. Тех, кто в гробу видел войну. Но именно они и смогут победить. Пришло время «бусифицированным» становиться героями.

Они учатся стрелять. И пули щелкают по соснам. И туман стелется. И машины с будущими героями уезжают. И среди них — голодный иностранный мальчик, и наши СЗЧшники, и бусифицированные, мечтающие о Европе, и горбатый десантник. Все исчезают в тумане.

А Женька остается. Вжик-вжик… Пахнет хвоей и грибами. И еще смердит от ямы, в которую бухнули кастрюлю компота из сухофруктов и килограмм десять просроченных сосисок.

Автор — специальный корреспондент «Думской» Дмитрий Жогов, фото со страницы Евгения Шинкаренко в Facebook

СМЕРТЬ РОССИЙСКИМ ОККУПАНТАМ!

E-mail
Пароль