Хроники Освобождения: война глазами ребенка. Часть третья и самая тяжелая — оккупация Одессы

«Думская» возобновляет прерванный из-за крымских событий специальный проект «Хроники Освобождения», посвященный 70-летию изгнания из Одессы немецко-румынских оккупантов. Сегодня вашему вниманию предлагается третья часть детских воспоминаний нашей постоянной читательницы, кандидата исторических наук и преподавателя нархоза Надежды Степановны Назаровой. Одесситке скоро исполнится 77. 

Ей довелось пережить и войну, и послевоенные годы, и распад Союза. Она решила передать «Думской» свои автобиографические записи, которые мы и публикуем. Первую и вторую части, посвященные началу войны и героической обороне Города, читайте здесь и здесь. Третья часть — об оккупации.  

Долгие 2,5 года оккупации отложились в моей памяти сплошным серым пятном. Ни одного солнечного блика, хотя обычно мои воспоминания в красках. Если всплывает какая картинка, то я обязательно вижу, какой был день, солнечный или пасмурный. А здесь — одна серость.

Думаю, это объясняется тем, что разгуливать по улицам было небезопасно: нередко случались облавы. За каждый акт партизан фашисты расстреливали заложников. Помню разговоры о виселицах на Новом базаре (это было рядом: после разрушения дома в Театральном переулке, мы перебрались на Нежинскую). Оставлять нас одних во дворе мама, уходя на работу, боялась.

Поэтому мы с сестрой почти все время сидели дома взаперти. Чем занимались, не помню. Читать еще не умели, да и едва ли у нас были книжки. Игрушек тоже почти не было. Потому, наверное, после ярких впечатлений «оборонного» периода эти два года — сплошной провал.

Смутно запомнился один эпизод. Мама и бабушка Наташа несколько раз возили еду нашим военнопленным, которых перебрасывали в Германию. Размещали их в пустующих школах и других подходящих помещениях.

Однажды взрослые взяли меня с собой. Добирались мы на Слободку, где военнопленных держали в трехэтажной школе напротив больницы. Когда я потом бывала в этом месте, школа не казалась мне такой большой и угрюмой. Но тогда перед моими детскими глазами высилось что-то серое и огромное. По дороге нам пришлось пролезать под стоявшим на пути составом. Очень боялась, что поезд может поехать.

Дело было зимой 1942 года. Грязный снег, я закутана в какие-то лохмотья… Почему меня в тот раз взяли, не знаю. Думаю, с целью разжалобить охрану, ведь передавать еду военнопленным строго запрещалось. Впрочем, у нас стояли румыны, с ними можно было договориться, с немцами же - никогда. Румыны в основном думали о том, где бы чего прихватить, на Гитлера им было наплевать.

И вот мы у цели. Высоченная стена школы, из окон высовываются солдаты, с помощью связанных поясов и обмоток подтягивают узлы с едой. Тем, кто на верхнем этаже, «веревок» не хватает, и им ничего достается. Из всего этого похода я четко запомнила ощущение несправедливости: мне было очень жаль тех, кому еда не досталась. Больше меня в такие «походы» не брали, наверное мама боялась, как бы чего не случилось.

В сентябре 1943-го я пошла в первый класс. Никаких торжеств 1 сентября, естественно, не было. Все было настолько буднично, что я даже не заметила, как начала учиться. Запомнилось другое. Хмурый осенний день, мы стоим во дворе школы, а немецкие солдаты (не румыны, а именно немцы, которых в городе становилось все больше) сбрасывают парты со второго этажа.

Уже потом, взрослой, я узнала, что после Сталинграда и Курской битвы глубокий тыл, где пребывала Одесса, готовился принимать раненых с фронта, который стремительно приближался. В здании нашей школы, где когда-то, еще до революции, была гимназия, в просторных классах с высокими потолками оборудовали госпиталь. Хорошо помню, как мы, малявки, едва не плакали, глядя, как «наши» парты с грохотом падают на землю.

Парты были еще прежних времен, прочные, они не рассыпались. Кто учился после войны, наверное, помнит эти парты: тяжелые, с откидными крышками, которыми мы старались грюкнуть как можно громче. Наверху панели были углубления для ручек, а в центре — место для чернильницы. Ох, уж эти чернильницы! Хотя и назывались они «невыливашки» или «невыливайки», мы вечно ходили перемазанные чернилами. Эти невыливайки умудрялись заливать внутренности портфелей со всем содержимым (тетради, учебники). Может, потому, что портфелями отчаянно дрались?

Но вернемся в 1943 год. Солдаты с немецкой аккуратностью складывали сброшенные парты штабелями. А мы смотрели глазами, полными слез, на наши парты и думали, что на этом наша учеба закончилась.

К счастью, этого не произошло. Уже после Нового года недалеко от дома открылся новый первый класс — полуподпольная начальная школа. Думаю, учителя, понимая, что скоро начнется нормальная учеба, решили по собственной инициативе возобновить учебный процесс. Пустых помещений тогда было много. Наш класс разместился в небольшой комнате площадью 10-12 квадратных метров с выходом на улицу. Туда (наверное, не без помощи родителей) перевезли несколько парт, и началась новая учеба.

Помню яркий солнечный день уже в феврале 1944-го. Тепло (так называемые «февральские окна»). Над городом медленно пролетает советский самолет с красными звездами на фюзеляже. Мы все выскакиваем на улицу и радостно кричим «наши», «наши». Учительница в страхе пытается нас затолкать обратно. Хорошо, что на улице не было немцев, а то за это «наши» можно было и пулю схлопотать.

Кстати, я не помню, чтобы во время войны и даже после взрослые говорили «Советский Союз», «Красная Армия» и т.п.. Все говорили только одно – «наши»: «наши близко», «наши вернутся», «вот когда придут наши». И это теплое, домашнее «наши», наверное, грело души людей в тяжелые годы оккупации.

О самом ярком впечатлении – Освобождении Одессы – расскажу в заключительной статье, которая выйдет 10 апреля.

Продолжение следует…