Вам никто ничего не расскажет, себе дороже: 40 лет Чернобыльской катастрофы и история одной одесситки

Я плохо помню те дни. Я ходил в школу. 10-й класс. Приближались экзамены и выпускные. И тут рванул какой-то Чернобыль. Где это вообще? Родители не советовали гулять в дождь. На улицы выехали поливальные машины. В школе через какое-то время начали травить идиотские и циничные анекдоты про свинцовые трусы, у которых лопнула резинка.

Со временем это забылось. Солнце светило. Небо было синим. И сдача экзаменов волновала меня гораздо больше, чем радиация. Много позже, спустя десятилетия, я увидел сына ликвидатора. Парень сидел в инвалидном кресле, и глаза его «плавали». Он не говорил. Только улыбался. Хотя наука заявила, что резкого роста врожденных аномалий у детей ликвидаторов не обнаружено. Но я же видел! Тогда что-то резануло холодным в душе.

Потом про одного своего родственника «ликвидатора» я узнал, что он и в глаза не видел Чернобыля. Получил «корочку» за то, что ловко и сноровисто строил кому-то дачу.

И наконец, на днях, зайдя в группу чернобыльцев, я задал вопрос: кто хочет рассказать, как сейчас живется ликвидаторам? На что ответил аноним: никто вам ничего не скажет, себе дороже.

А в самом Чернобыле, где я разговаривал со специалистами два года назад в этот раз ответили: сейчас все через пресс-секретаря. И это подстегнуло поговорить про Чернобыль. Как живут те кто спасал весь мир.

ВОДА И РАДИАЦИЯ

Алена Войтенко бывала в Чернобыле неоднократно. Спецкором от областной молодежной газеты «Комсомольська Іскра». Она летала в командировку и во время землетрясения в Армении, работала в Ленинакане и Спитаке. Привозила материалов на целый разворот в газете. Палочка-выручалочка для редактора.

Тогда ЦК комсомола собирал бригады по всей стране. Журналисты-добровольцы из многих редакций рванули на ЧАЭС. Алёна вызвалась: «Я хочу».

С ними ехал инструктор, у него был с собой респиратор, он его на подступах к Чернобылю надел. Алена с фотографом только переглянулись.

«Молодые, дурные, о последствиях не думали, — говорит Алена. — Респираторов первые пару дней не было, потом появились «лепестки» (одноразовые фильтрующие респираторы, тогда их достали со складов гражданской обороны по всему Союзу, — Авт.)».

По себе скажу, что нам, журналистам, кажется, что есть свой собственный ангел-хранитель. Кто-то из Пресс-Центра на небесах. Что наша «корочка» и надпись PRESS убережет. От ковида или от пули. Или от радиации. А снайпер, он наоборот: целит в нашего брата. Ковид, и радиация не разбирают.

Когда к Чернобылю подъезжали, ребята попросили машину остановить — им понадобилось отойти на обочину. Им сразу закричали: не спускаться, ни в коем случае!

Алена вспоминает, что удивило сразу. То, что о стекло шедшего на приличной скорости микроавтобуса не разбивались жучки и комары. Их просто не было… Как и встречных машин, и людей в опустевших селах, и жителей в мертвом городе-красавце Припяти.

«Когда мы туда приехали, мужик-ликвидатор посмотрел на нас — а мы же все молодые — и спросил, есть ли у нас дети. Из нашей группы дети были у меня и еще у одного парня. Он с тихим ужасом спросил: а кто вас сюда пустил?

Понятно, что пыль летела. И везде текла из шлангов вода. Все время. У меня такие босоножки классные были, а мне говорят: ты понимаешь, что тебе твои босоножки нужно будет выбросить потом?»

Вода тогда была повсюду. Шланги словно свезли со всего Союза. Поливали асфальт, стены и деревья. Смывали пыль, грязь, все, что можно было смыть. Хотели загнать заразу в землю, растворить, утопить — чтобы исчезла.

ЦЕНЗУРА И БОЛЕЗНЬ

Через несколько дней работы в Чернобыле у Алены стал садиться голос, начался зуд, все тело стало чесаться, потом начала кружиться голова.

Когда она вернулась из командировки, ее соседи спросили: загорала?

У нее лицо было красное, обожженное.

«Я как приехала, пошла домой, переоделась, помылась. Я же рядом с редакцией жила. Прихожу и говорю: здрасьте…»

Так от меня отошли в сторону. Говорят: а вещи, в которых ты была в Чернобыле, ты их дома оставила или, не дай Бог, в них сюда пришла? Я долго смеялась по этому поводу.

Когда Алена закончила писать статью, ее отправили в том же здании (издательство «Черноморье») в обллит — областной отдел литературы и издательств, орган советской цензуры.

«Я до этого с цензурой не сталкивалась. Спускаюсь я на второй этаж, там сидят двое дядечек.   — Кто здесь обллит? — спрашиваю я. 
  — Это мы. А вы откуда? — отвечает эта парочка, а сами внимательно так на меня смотрят.   — Я из «Комсомольской Искры».
 — Что вы нам принесли?
 — Я в Чернобыль ездила! — отвечаю я, а они в этот момент резко от меня отодвигаются.
 — И что?
 — Статью написала! Вот!
 — Давайте вы пойдете к себе, а мы вам позвоним».

Позвонили они минут через сорок. Цензоры читали статью с увеличительным стеклом, вдоль и поперек. Созванивались, видно. Уточняли детали. Сказали, что все написано очень четко. Утечки информации нет. Упадничества нет.

«Потом сел голос полностью, при том, что я — барышня, которая не сильно простуживается, — невесело рассказывает Алена. — Через два года после Чернобыля я болела практически постоянно. Когда показала врачу горло, он говорит: не понял, в чем дело. Он тогда еще этого не знал. А это был радиационный фарингит. Хронически красное горло».

Да не только фарингит… Она сперва не выбивала себе никаких льгот. Статуса «чернобыльца» тоже не было. Храбрилась. А потом пришлось идти «сдаваться».

«Уже не только простуда, — говорит Алена, — воспаление легких за воспалением легких, аллергия, голова кружится, шатает. Ну, в общем, писец пришел».

Приходилось как говорится, «работать на таблетки». Благо сохранилась командировка в зону аварии, газетные статьи, благодарности в трудовой книжке, свидетели.

»Я когда принесла свои документы на комиссию, мне задали единственный вопрос: чего вы раньше не пришли?»

Тогда чернобыльцам отдали больницу на Тенистой полностью. Надо было ложиться каждый год, проходить обследование. Звонили домой, напоминали.

«Сейчас этого, конечно, нет. Лекарства и обследования были реально бесплатными, что в 90-е — более чем актуально, — говорит Алена».

МЫ ВАС ТУДА НЕ ПОСЫЛАЛИ

Алена стала частью братства чернобыльцев. Что это за братство? От молодых пожарных, тянувших шланги по бетонному крошеву среди обломков графита, до доцентов и профессоров ядерной физики. Как сегодня — боевые побратимы.

Как у бойцов лежат дома «сувениры» — гильзы, так и у Алены дома лежит свой: индивидуальный дозиметр-накопитель. Тот самый прибор, который фиксировал, сколько радиации человек набрал за день.

Она приглашала чернобыльцев в свои телеэфиры. Она работала в областной организации Фонда помощи инвалидам Чернобыля. Это было сообщество людей очень разных профессий и судеб, спаянное общей катастрофой, общей дозой беды и пониманием того, что на их долю выпало невозможное.

Постепенно отношение к чернобыльцам менялось. Сперва были льготы. Отселенным давали квартиры. Часто — с мебелью и посудой. Законом было предусмотрено освобождение чернобыльцев от налогов и пошлин. Для многих именно с этого начался бизнес.

Был утвержден перечень продуктов, которые ликвидатор должен получать за 50 процентов стоимости. Их покупали в магазине — в отделах «Для ветеранов войны и чернобыльцев».

«А потом это перевели в денежную сумму. Затем, это вообще превратили в копейки, — рассказывает Алена. — То же самое было с квартплатой: сперва 50 процентов, а потом это тоже стали какие-то компенсации. Я, честно говоря, даже не знаю, платят сейчас их или нет. Зато мне выдали «Запорожец». И телефон провели! Я без очереди купила новый телевизор…»

Долго пыталась получить гараж, мне положено. Пошла в Малиновский райисполком, я уже тогда на телевидении работала. Бумажек кучу принесла. И там прозвучала моя любимая фраза: «Мы вас туда не посылали».

«ЛЮДИ 1000 ПРОЦЕНТОВ НАДЕЖНОСТИ»

Так называлась та статья, из-за которой жизнь Алены изменилась. Стальбетонный, успокаивающий заголовок, как купол над четвертым реактором. Всем людям нужны были гарантии. Они не должны были бояться дождей, росы, моря, воздуха. Ликвидаторы дали им это.

«Ну, что я могу сказать? Грустно, — говорит журналистка. — Тогда помнили, что такое Чернобыль. Реально понимали, что люди рисковали своим здоровьем ради какой-то высшей цели. И в тот момент мы действительно искренне верили в то, что мы это сделали. И все потом пойдет хорошо. А болезни пройдут. И все будет ок…

Вы можете представить выражение лица начальника, когда ты говоришь человеку, что я - чернобылец, мне положены две недели дополнительного отпуска в году! Или денежная компенсация (и такое было предусмотрено законом в свое время) за этот неиспользованный отпуск — смеется Алена. — Я работала в разных местах. Были те места, где физиономию руководителя перекашивало».

Железобетонные люди устали. Бетон крошится. Металл ржавеет. От того, что забыли. От того, что перестали помогать. Завтра — 40 лет аварии на ЧАЭС. Дорогие пиджаки понесут цветочки. Сделают скорбные лица общественники. А где-то в сторонке будет стоять она.

«Я 26 апреля обязательно прихожу на возложение к памятнику одесситам-чернобыльцам. Всегда стою в стороне: не испытываю душевного трепета от нахождения «прямо рядом» с вождями», — говорит Алена.

А все должно было быть по-другому.

Отрывок из газеты «Комсомольська Іскра». Концовка статьи «Люди: 1000 процентов надежности»:

«Мы выезжали из Чернобыля вечером. Меня часто спрашивают: сюда можно будет вернуться, жить, растить детей, закладывать сады, купаться в Припяти? Это будет обязательно. Потому что каким страшным и коварным ни был атом, который вырвался из-под контроля, разум и воля людей победят его. У них — 1000 процентов надежности».

Люди 1000 процентов надежности устали.

Автор — Дмитрий Жогов