Рассказ одесского важняка: засекреченные материалы по гибели «Нахимова», долина Предков в Магадане и труп в порту  

Специальный корреспондент «Думской» Дмитрий Жогов пообщался с интересным человеком, который в советские времена работал прокурорским следователем по особо важным делам – так называемым важняком.

Арнольд Нырко входил в состав следственной бригады генпрокуратуры СССР, которая расследовала обстоятельства гибели пассажирского теплохода «Нахимов», затонувшего 31 августа 1986 года – ровно 35 лет назад.

«Адмирал Нахимов» был ржавой, прогнившей, полной тараканов посудиной, которая ползла по «крымско-колымской» последние рейсы. Для меня он был олицетворением СССР. Антикварный «Берлин» (а именно так «Нахимов» назвали в 1925 году, когда спускали на воду в Бремене) должны были в 1986 или в 1987-м «раздеть», поснимать бронзовые части, интерьер из красного дерева и отправить «на иголки». Если бы на годик пораньше!

Так уж получилось, что я каждый год пишу о катастрофе «Адмирала Нахимова». Я и сам был на нем в круизе. За год до катастрофы. Помню тесную каютку. Коридоры, в которых вечно плутал. Безалкогольный бар: тогда действовал горбачевский «сухой закон». Очередь к шезлонгам. Забитый людьми бассейн, в котором стояли плечом к плечу. Поломанные игровые автоматы. Скучно там было. Он уже тогда был полумертвый.

В 2013, накануне войны, ездил с родственниками погибших украинцев в Новороссийск. На катере выходили в море к месту гибели судна, опускали в пенные буруны венок. В море была болтанка, в животе ухало, палуба вздымалась вверх-вниз, и я невольно оценивал расстояние до берега. Мог кто-то доплыть или нет? Ночью. В вязкой от мазута воде. Нет. Никто не мог. Хотя ходили слухи, что двое спаслись, дескать, они были пловцами-спортсменами. Уже вечером на берегу пожилой львовянин у мемориала не вернувшимся с того рейса плакал и что-то горячо шептал. Как мне сказали, он до сих пор верит, что его дочка, пропавшая той ночью, жива. Потеряла память и где-то живет сейчас в Новороссийске. Вышла замуж. У нее все хорошо. Дети. Он улыбается, сквозь слезы что-то шепчет, разговаривает с ней. Никто в эти минуты не может его побеспокоить. Тяжело было смотреть на горе отца. Но человек привыкает ко всему.

Потом была война. Впервые поездка в Новороссийск сорвалась. И так уже семь лет.

И вот сегодня 35 лет со дня кораблекрушения. У меня даже руки опускаются. В очередной раз писать, что чиновники не хотят вспоминать о трагедии, что она их раздражает, что даже за катер родственники вынуждены платить. Сил больше нет.

В этот раз я и не знал, что писать о гибели «Нахимова». И тут один знакомый мне и говорит: у меня, мол, есть знакомый, у которого есть родственник, у которого знакомый – следователь, принимавший участие в расследовании катастрофы «Нахимова». Он, конечно, давно на пенсии уже. Но, может, захочет встретиться.

Ого!

И дал номер телефона. Я позвонил, и не старческий вовсе, а, я бы сказал, звенящий голос мне ответил, что, мол, согласен поговорить о «Нахимове».

Я и поехал!

ВАЖНЯК

Важняк – слово из бесчисленных криминальных сериалов, которое прочно угнездилось в нашем языке.

Кто не знает, важняк — это следователь по особо важным делам. Обычно за важняком — раскрытые громкие дела, милицейское начальство перед ним вытягивалось в струнку и внутренне всегда трепетало, не любило приезд важняка. Это значило, что сами они не справляются. Дела, которые вели важняки, иногда были под грифом «секретно», и потому пообщаться с важняком, который работал еще при СССР, было очень интересно.

Село под Одессой. Мы долго колесили по улице Ленина, вроде как переименованной (но таблички местами остались), и заехали в самый край населенного пункта. На отшибе стоял дом. Нас встречал седой мужчина с военной выправкой, в белой, отутюженной рубашке и галстуке, костюмных брюках и до блеска вычищенных туфлях. Он был донельзя похож на артиста Дональда Сазерленда: у того тоже такой холодный пронизывающий взгляд. Было жарко. Я был в шлепках и в шортах, и мне стало несколько неудобно за свой внешний вид.

Но мужчина сделал вид, что не заметил моего фривольного одеяния и провел нас в кабинет. Надо сказать, что таких кабинетов в наше время уже раз-два и обчелся. У заведующего кафедрой психиатрии Валерия Битенского был такой. Массивный книжный шкаф, набитый книгами с позолоченными надписями на корешках. На столе мраморная лампа, в которой я признал сталинский ампир. Или модерн. В общем, что-то старинное и основательное. Позади хозяина я увидел моржовый бивень с искусно вырезанными фигурками. На столе четки и хрустальный шар.

Его зовут Арнольд Нырко. Он готов рассказать о катастрофе «Адмирала Нахимова» и о многом другом.

- Задавайте вопросы, — Арнольд Алексеевич был бесстрастен.

В ДОЛИНУ ПРЕДКОВ С ОЛЕНЬИМ ЯЗЫКОМ

Я про себя присвистнул. «Расколоть» на откровенное интервью важняка с холодными глазами мне наверняка не удастся. Ведь он подписывал невероятное количество документов с грифом «секретно», допрашивал матерых рецидивистов, а может, и подводил их под расстрельные статьи.

Его не подковырнешь острым вопросом. Интервью получится, если только он сам захочет говорить. А мне, помимо «Нахимова», была крайне интересна сама работа важняка.

Я включил диктофон.

- В 1980 году вернулся в Одессу с Колымы, — начал мой собеседник. — Я отбыл там двадцать лет.

Я ошарашенно на него взглянул.

- По эту сторону стола, — уточнил бывший прокурор. — Поехал из Одессы на Север после армии. Добровольно. И там прошел путь от секретаря судебного заседания и судоисполнителя до замначальника следственного управления прокуратуры Магаданской области.

А сперва мне 22 года. И я секретарь суда. Сразу чередой пошли бракоразводные дела. Даже сейчас помню. Одна особа хотела развестись с мужем, потому как он за обедом полощет зубы чаем. «Не хочу я с ним жить! Он булькает!» — возмущалась она.

Или когда жена начальника геологоразведочной экспедиции, а он член райкома, депутат, приходит в суд и говорит судье Гуськову: «Я не буду с ним жить», — «Почему?» — «Он меня не устраивает как мужчина в постели». Я, молодой, это все слушаю! Неопытный. Неискушенный. Не разу не целованный. Я-то целовал, меня не целовали! (смеется).

Решил пойти в милицию. Мне говорят: «Пожалуйста! Начальником паспортного стола». Я говорю: «Кем? Мне бы пару пистолетов и по крышам бегать!» — «Таких вакансий нет».  

Пошел устраиваться в прокуратуру. Там со мной побеседовали и попросили написать пару образцов процессуальных документов. А для меня это проще пареной репы, я в суде каждый день уголовные дела разбираю. Три курса юридического. Конечно, я написал. Присовокупил к этому биографию. «Если надо будет, пригласим». И через месяц приглашают: «Вы приняты на следственную работу».

- А вам приходилось сталкиваться с политическими заключенными? – спрашиваю я Арнольда Алексеевича.

- Нет, не приходилось. Единственное, что я видел — остаточные явления их пребывания на Колыме. В Сеймчане (поселок на берегу реки Колымы, в 1930-х годах возле него открыли крупное месторождение золота, которое добывали в основном заключенные, — Ред.) был забой, карьер. Я видел в скалах кандалы и цепи. Они, конечно, впечатляли.

- А с коренным населением Севера часто соприкасались?

- Май, «подснежник» появился. То есть труп вытаял из-под снега. Чукча. На нем цветного покроя ситцевая рубаха в цветочек. Под ней меховая одежда. А между плечом и ухом алюминиевая кружка. В ней снасти рыболовные. Для чего? Он же будет ехать в Долину Предков, будет пересекать реки, рыбу там будет ловить! Под кухлянкой (меховая одежда в виде рубахи мехом наружу, — Ред.) пришит карман. В нем спички, соль. Тело лежит на нартах. А впереди нарт, в метре-двух — скелет оленя. Освежеванный полностью. У чукчи на шее язык олений. Деликатес. А все тело обложено кусками мяса. Чтобы он по пути питался. Все это задокументировали. Телесных повреждений, признаков насильственной смерти нет. В общем, явно языческий погребальный обряд – как у скифов.

Мы, конечно же, нашли этих кочевников, и все узнали: он был у них помощником бригадира. Когда умер, его отправили в Долину Предков, то есть захоронили по своим традициям, с погребальным инвентарем. Вот мне 84 год пошел. Иной раз, вспоминая эти похороны, говорю себе: и мне пора потихоньку туда собираться.

- Вы еще браво выглядите! – заверил я его и не соврал. Седой важняк держит в голове фамилии подследственных, магаданских судей, детали уголовных дел. У него там настоящая картотека.          

- Руководство часто на ковер вызывало? Ругало?

- Конечно (смеется), ведь не все зависит от меня. Есть субъективные, объективные причины. Субъективные — это я виноват. А объективные — это когда трудно что-то выяснить. Конечно, начальство ругается. Ему положено ругаться, — он задумывается на секунду и произносит длинную гортанную фразу на чукотском, которая означает: «Выпить огненной воды хочется, а начальник ругается»! — Когда вернулся в Одессу, работал следователем по особо важным делам одесской транспортной прокуратуры. В 1984 году в Котовске (сейчас Подольск, — Ред.), помню, было четыре трупа. Меня туда направили. Разобрался. И тут появляется еще один. Я не успеваю провести расследование, потому что меня отзывают. Я еду в Киев, чтобы продлить сроки расследования. А меня там Скопенко, зампрокурора УССР по следствию, изволил грубо ругать. Я его осадил. Сказал, что это некрасиво и интеллигентные люди так себя не ведут. Если я виноват, накажите. Но так ко мне обращаться я не позволю. Найти, за что ругать, это всегда проще пареной репы. Увидеть, разглядеть хорошее и поощрить человека — сложнее.

Во времена СССР трудно было с карьерным ростом: «Чего его выдвигать, ему еще сорока нету! Вот будет сорок, будем рассматривать». Вот уже 41 год. «А чего его рассматривать, ему уже 41 год!». По этому поводу у Омара Хайяма есть четверостишье:

Что мне блаженства райские – «потом»?

Прошу сейчас, наличными, вином…

В кредит – не верю! И на что мне Слава:

Под самым ухом – барабанный гром?!

А наказания от начальства как дамоклов меч - все время над тобой. Если думать о наказаниях, тогда работать не будешь.

- Расскажите о громких делах, которые вы вели.

- Происков империализма не было. Этим занимался «комбинат», он же «контора», он же Комитет Глубокого Бурения, то есть КГБ. А у нас…

Он посидел секунду, вспоминая, и принялся рассказывать. Бесконечной чередой шли передо мною убийства и самоубийства, совершенные на советском транспорте. Свинцовые мерзости. Бытовуха.

- Идет поезд в сторону Жмеринки. В нем есть вагон, где перевозили продукты, в том числе кислые огурцы и помидоры. В вагоне едут двое сопровождающих. Естественно, что-то с собой взяли выпить. Напились до того, что один из них шагнул на ходу поезда в открытые двери. Вагон был времен войны, солдатский. С раздвижными дверями. Пришел поезд в Жмеринку. Открывают двери, а там лежит еще один труп. Второй сопровождающий испугался ответственности и покончил с собой.

А вот история 1986 года. В акватории одесского порта был обнаружен женский труп. Когда его извлекли, то обнаружили, что у жертвы отсутствовал большой кусок правого бедра где-то на глубину 5-7 см. На ране были видны насечки.

Мы нашли убийцу. Он рассказывал нам, что все было по обоюдному согласию. Он пригласил ее на судно, которое находилось на ремонте в порту. Людей там не было. Вскрытие показало, что все было не по согласию… А потом… Ему надо было скрыть следы. А через иллюминатор бедра девушки не пролезали. И вот он лезвием бритвы срезал это все. Я бы мог рассказывать и дальше о громких делах, но вы же пришли ради «Нахимова»?

- Да, конечно.

ЗАСЕКРЕЧЕННЫЕ МАТЕРИАЛЫ

- Что касается «Нахимова», то я проанализировал все известные крушения в советском пассажирском флоте – от «Карелии» до «Максима Горького». На мой личный взгляд, на скамью подсудимых должен был сесть в первую очередь диспетчер (судили капитанов обоих судов, они получили по 15 лет лишения свободы, но в 1992 году были помилованы и освобождены, — Ред.). Потому что он в нарушение МППСС (Международные правила предупреждения столкновений судов в море, что-то вроде правил дорожного движения, только для моряков, — Ред.) дал указание балкеру «Петр Васев», чтобы тот пропустил «Нахимова».

Виктор Ткаченко, капитан «Васева», с этим согласился, и «Нахимов» согласился. Но диспетчер не проследил, как будут развиваться события, просто бросил это дело. Ткаченко торопился – был конец месяца, а «Васев» перевозил зерно, канадский ячмень, ему важно было войти в август еще. А это всего час-два. Он решил, что с его скоростью и курсом он успеет разойтись, и так, по всей видимости, и случилось бы, но помощник капитана «Нахимова» понял все иначе и изменил курс. В итоге и произошло столкновение.

Гейдару Алиеву, возглавлявшему правительственную комиссию, приходили гневные письма со всего Союза. Почему советский пассажирский лайнер затонул за восемь минут?

В деле «Адмирала Нахимова» я был, если так можно выразиться, бригадиром группы по сбору и изучению первичных материалов. Все они прошли через мои руки. Итак, однажды я наткнулся на инструкцию по ремонту «Нахимова». Конкретно это была инструкция по ремонту заклепок. Каждый год это делалось в Болгарии. Вместо того, чтобы разобрать внутренний интерьер, оголить борта, нагреть их буквально до «белого каления» и заклепывать, чтобы удерживать листы обшивки, как положено по технологии, они решили их обваривать. Всего-то-навсего! И когда «Петр Васев» ударил, все заклепки рассыпались.

Вот я об этом доложил руководству. Все эти материалы засекретили. И в суде они не фигурировали. Но, на мой взгляд, правильно сделали. Потому так мы бы никогда не вылезли из этого дела. Почему? Во-первых, надо поднять судно и посмотреть, что же там случилось с этими клятыми заклепками. Поднять его с глубины 45 метров отказались. Там же два водолаза погибли.

Второе. Надо ехать в Болгарию, поднимать за все годы ремонта дефектационные и исполнительные ведомости. И все эти материалы изучать. И к какому выводу мы бы пришли?

А к такому, что тут была материальная заинтересованность. Или, как сейчас говорят, коррупционная составляющая. У меня свое мнение, я могу ошибаться, но не может так быть, это же грубейшее нарушение инструкции по производству работ! Удар пришелся в машинное отделение. Обесточено сразу все было. Но тогда мы бы влезли в такую кашу выяснения отношений… Это же еще и большой скандал, куда бы была втянута и Болгария. Болгары — исполнители, мы заказчики. Кто чего платил и кому, неизвестно. И это расследование помешало бы основному. А все ж таки причиной явилось нарушение правил МППСС.

Все это было засекречено, и вся документация ушла. Единственное, что у меня осталось на память — вот эта папка. В ней и находились документы по «Нахимову». Они были вшиты в тома дела, а папка у меня осталась.

Мы сфотографировали пустую папку.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

И в этом году на День города, когда толпа соберется на Потемкинской лестнице перед сценой, никто из чиновников не выйдет и не скажет: «35 лет назад от причала в Одессе отплыл в свой последний рейс «Адмирал Нахимов». На нем были матери, жены, дети одесситов. Всего погибло украинцев 268 человек».

- А большинство-то одесситы! — с надрывом говорит Наталья Рождественская, глава фонда «Нахимовец». — И хорошо бы в эту минуту поставить песню из «Белой акации» (сейчас это официальный гимн Одессы, — Ред.). Ее моя бабушка пела на всех концертах на «Нахимове». Она заведовала там камерой хранения. Из того рейса не вернулась. И после этого бы все люди встали на Потемкинской лестнице. И молча бы стояли. Но этого не будет. Увы. Хлеба и зрелищ, и нет места ни в душах людей, ни в бюджете для памяти о погибших на «Нахимове». Такое у нас общество.

Автор – Дмитрий Жогов, фотографии Валентины Бакаевой и из архива автора