«Если бы оккупанты зашли в музей, то повесили бы меня на люстре»: Одесса помнит о годовщине Холокоста

Международный день памяти жертв Холокоста — 27 января. Одесса один из городов, где массово убивали евреев. Во многих районах города стоят памятные знаки. Здесь людей гнали на убой. Здесь расстреливали. Здесь сжигали.

Мы обычно не замечаем этих черных плит. Глаза просто скользят по ним, как будто их и нет. Ускоряем шаг. А иной раз собачка на поводке запросто закинет заднюю лапу над плитой.

Сложно жить и осознавать этот ужас. Человеческая психика с этим не справляется. Но нам надо знать, как это было. Потому как сейчас, нас тоже хотят истребить.

Это может повториться. Завтра в Одессе день траура. После очередного удара рф по городу погибли три человека, еще двадцать пять получили ранения. Возможно, это уже повторяется?

ФОТОГРАФИЯ ОБРЕЧЕННЫХ И ГЛАВПОЧТАМТ

Тогда была такая же погода. Такой же снег. И мороз. Ты чувствуешь, что идешь на смерть. Все тело дрожит. Упирается. А маленькая подленькая надежда лжет.

— Все обойдется. Пройдешь немного по гололеду, а там, глядишь, румын в белом поварском халате поверх формы супчика нальет. А от миски пар будет идти. А супчик тот не на воде. Не голый кипяток. А будут в нем картошка плавать. И кружок морковки. И тюлечка разваренная.
Иди. Не бойся.

— Но говорят, что убивают там, — стуча зубами, сопротивляешься ты. — Трупы в гетто смерзшиеся лежат!

— Не могут немцы то такого сделать. Культурная нация. Вон и профессор вместе с нами идет. Золотая оправа на носу, — успокаивает надежда.

И ты покоряешься с тоской, думая, что еще можно вот сейчас за угол свернуть и дворами убежать. А ноги несут сами. В гетто. Ты видишь выпученные глаза своих одноклассников высовывающихся из-за забора. Кто-то свистит и задорное: Повели! И слезы бессилия замерзают на щеках.

И они шли. Иногда почти без охраны. Тащили чемоданы. Узлы. Тысячи и тысячи одесских евреев. Уходили на смерть.

Павел Козленко вертится на ветру, сжимает фотокарточку в целлофане. Сверяет фото с теперешним вымороженным пейзажем.

«Вот тут они шли. Тут и спуск».

фото из архива Павла Козленко

Павел Козленко, вице-президент благотворительного фонда «Памяти жертв нацизма», купил фотографии евреев, которых ведут из Слободского гетто. Настоящие оригинальные фотографии с лицами этих людей. За них сейчас дорого просят. Под 500 долларов за фото. Цены умопомрачительные. Узнали, что евреи собирают все, что напоминает о ШОА, и взвинчивают цены. Как в гетто. Тогда тоже насмешливо говорили:

— Эй, еврей! Хочешь пару картофелин? Снимай обручалку!

На фото Слободская улица. Идут чьи-то мамы, бабушки, сестры. Это было как раз возле суконной фабрики. На санках тащат пожитки. Старики, сутулые, осторожно переставляющие ноги по скользкому снегу. Дети — маленькие, прижатые к взрослым, почти растворенные в общей массе.

Исход, в котором слово «исход» не библейское, а окончательное. Слишком холодно. Слишком безысходно. Дайте дух перевести. Вся Одесса тогда следила за этим походом. И в кафе пили кофе, морща нос от дыма из пороховых складов. И старались не замечать. Не слышать шарканья тысяч ног.

Неужели это может повториться? А разве нет?

НОГАМИ ПОПИРАЯ ОККУПАНТОВ

Есть у нас необычный Музей геноцида «Территория памяти». Вы там не были? ВЫ ТАМ НЕ БЫЛИ? Даже не говорите об этом. Не позорьтесь. Сходите!

Только сюда заходишь — и тут же видишь под ногами форму солдата вермахта с боевыми наградами, с пистолетом-пулеметом, который называют шмайссером. Топчешься по нему. Селфишься. Славно. Только ради этого нужно сходить.

Тут как будто сразу заявляют: таков удел всех, кто пришел убивать! Музей в здании Главпочтамта на Садовой. Тоже знаменательное место. Ох. Сколько советского народу бегало сюда на международные переговоры. Как шифровано говорили в кабинках с уехавшими родственниками, зная, что все разговоры прослушиваются. А с Израилем после разрыва дипломатических отношений в 1967 году поговорить вообще было практически невозможно.

Вспоминает Аарон Мунблит, который был еврейским активистом и одним из лидеров движения «отказников». Ему в ту пору часто звонили из Иерусалима.

«Я часами томился на переговорном пункте в ожидании этих разговоров. И как непросто было пройти по залу в наступившей мертвой тишине, когда громкоговоритель объявлял: «Мунблит, Иерусалим, двадцать третья кабинка». И в середине разговора мог ворваться крепкий сержант милиции, отворить дверь кабинки, вытащить и проорать:

— Вы передавали секретную информацию за границу!»

А сейчас тут ветер гуляет, а в левом флигеле — Музей. Сам Главпочтамт опустел. Наверное, я давно не был в музеях. И только зайдя сюда, я охнул. Я вдруг понял, что ВОТ ОН — НАСТОЯЩИЙ СОВРЕМЕННЫЙ МУЗЕЙ.

«Когда я краем уха услышал, что нацисты в Украине ходят по улицам, то я хотел показать: вот, смотрите, мир! — рассказывает Павел. — Украинский еврей, который никуда не убежал, в Одессе во время войны открывает музей, посвященный Холокосту и геноциду разных народов. Это и армяне. И крымские татары. Это ромы. И, конечно, украинцы!»

На огромном экране идет «Список Шиндлера», в музее — интерактивные карты и 3D-очки. И замечательные диорамы мастера Евгения Капуки. В них можно вглядываться часами, рассматривая фигурки людей. Женя над каждой диорамой работал истово. Он сверял каждый кустик и каждый кирпичик. Рылся в архивах. Рассматривал с лупой старые фотографии. Пожалуй, ни одна его работа так не пробирала. Смотришь и не знаешь — восхищаться ли мастерством или ужасаться увиденному.

У моделистов не принято изображать трупы. Но тут Капука наплевал на строгие правила. И вспыхивают Пороховые склады, и груды замерзших тел возле товарных вагонов, и прячущаяся на чердаке перепуганная еврейская семья. Тут же, под столом с диорамой, — настоящие канистры из-под бензина. Немецкие. С выбитой датой: 1942. Аутентичные.

Возле каждого предмета в музее — QR-коды, чтобы больше знать об истории экспоната.

А есть еще авторская картина «Эхо веков, Паноптикум войны» украинской художницы Ирины Сушельницкой. Она наваливается на тебя. С каждого сантиметра кричат искаженные лица, ранят душу.

Или вот такая трогательная вещица, выбивающаяся из торжественной обстановки музея. Это сахарница. В 1902 году ее подарили одной еврейской семье на свадьбу. И они ее сохранили. А в войну она попала в гетто. Как эта хрупкая вещица сохранилась? Как ее не поменяли на продукты?

Потом она после войны оказалась в Америке. А уже оттуда родственники передали ее в этот музей. Она стоит в экспозиции. Объект несокрушимости. Как и бородянский петушок.

ГЕНОЦИД УКРАИНЦЕВ

Геноцид убивает не только людей, но и их культуру, веру, традиции, язык. Как и говорил Павел, этот музей — о Катастрофе не только евреев. Тут и трагедии армян, ромов, крымских татар, геноцид в Руанде. Все чудовищные преступления человечества. И, конечно, против украинцев.

«Мы говорим о депортации детей, о культурном геноциде, об уничтожении культурных ценностей, — рассказывает Павел. — Сегодня, на январь 26-го, более 700 культовых объектов было уничтожено. И около 70 священников было убито. Сегодня нас убивают — украинцев разной национальности».

Павел говорит страшные и жесткие вещи. Он вправе так говорить. Большая часть его семьи погибла в годы Второй мировой войны. Родители его матери находились в Балтском гетто. Сегодня он не строит никаких иллюзий в отношении оккупантов:

«Я думаю, что если, не дай бог, сюда зайдут, то меня повесят прямо здесь, на люстре».

ГДЕ ТЫ БЫЛ?

В музее уже было и будут еще сотни школьных экскурсий. Тысячи посетителей. Павла знают и в мэрии, ив областной администрации. Послы других стран расписывались в книге посетителей. Знаменитости жали руку.

Я честно думал, что этот музей построен на деньги фондов. Может, Сороса. Может, Израиля. Может, его финансово поддерживает государство. И удивлялся, что Павел не говорит о спонсорах, не передает спасибо благодетелям.

Он делает это сам. И у него нет льготной аренды в одну гривну в год. У Павла есть память: в Пороховых складах сожгли прадеда. Казалось бы, уже одно это должно вызывать хотя бы молчаливое уважение. Ладно — не помогаете. Ладно — вам все равно. Но бывает и иначе. Бывает агрессия. В декабре он опубликовал пост про ханукию в фейсбуке. И такое началось!

»Спрашивают: Это что, Израиль? Причем тут Израиль! Украина — это моя страна. Я тут учился, я тут родился, женился. Но идиотов прилично. И от этого грустно. Очень много хороших ребят погибло, а идиоты вылезают наверх. Это не то что пугает, а заставляет задуматься о том, правильно ли мы все делаем».

Многие не понимают, почему он остался в Украине. Павел отвечает, что сможет уехать только когда тут будет светить солнце. Не хочет краснеть, перед внуками, которые когда-то спросят: дедушка, там вот была же война в Украине, а ты где был? Ведь его деду всегда было что ответить на похожий вопрос.

«Он отвечал: на фронте. А я говорю: ты ж был на фронте только с 44-го, с марта, где ж ты был до этого? Ты что, прятался? И он всегда молчал. И я потом спрашивал свою маму. Она и рассказала, что ее папа был в концлагере. Когда его освободили, он пошел на фронт. И дошел до Берлина. И был ранен на Одере. Был награжден медалью «За отвагу». И я теперь понимаю, что когда-нибудь меня мои внуки спросят: а где ты был?»

Это музей преступлений. Но странно — он не производит гнетущего впечатления. Это как последние кадры «Списка Шиндлера», там, где немногие выжившие в трудовом лагере Плашов и Аушвиц и их многочисленные дети и внуки приходят на могилу Шиндлера. Это гимн жизни. Это победа над смертью. Это предупреждение всем нам.

Автор — специальный корреспондент «Думской» Дмитрий Жогов, фото Валентины Бакаевой